Я рос в районе Браунсвилл в Бруклине и ходил в маленькую йешиву на углу авеню Бедфорд и улицы Президент в Краун-Хайтсе. Одним из учителей был любавичский хасид. Мне и сам он очень нравился, и все, что он делал. По субботам после полудня мы изучали с ним Маймонида и книгу “Тания” – классический труд хабадской философии. Я узнал, что молитвенник у хабадников немного отличается от других и что, согласно их обычаям, цицит и тфилин у них тоже имеют свои особенности. Примерно в возрасте моей бар-мицвы я решил следовать этим обычаям и стать хабадником.

25 сивана 1955 года умерла моя мать, Фейга Смит. Мне было всего пятнадцать лет. Вскоре мой отец снова женился, и мне оказалось негде жить. В здании, где располагалась моя йешива, этажом выше пустовала комната, и я перебрался туда, где и жил в одиночестве. Позднее несколько семей в Краун-Хайтсе давали мне поочередно пожить у них. В йешиве мальчиков каждый день кормили обедом, но в любавичской йешиве, располагавшейся рядом, на Бедфорд, давали также завтрак и ужин, и я дважды в день ходил туда поесть.

По субботам я ходил на молитву в штаб-квартиру Хабада в 770 на Истерн-парквей. В те годы вся синагога ютилась в небольшом помещении на первом этаже 770. Взрослые мужчины молились в основном зале, а некоторые из более молодых учеников йешивы – рядом в коридоре. Но поскольку я был сирота, Ребе брал меня молиться внутрь, к его собственному столу. И таким образом в течение нескольких лет, до 1960 года, когда община стала собираться в расширенном помещении на нижнем этаже синагоги, я молился рядом с Ребе. Если Ребе не видел меня на месте, он посылал за мной своего секретаря, рава Лейбла Гронера. Рав Гронер выходил в коридор и просил других мальчиков освободить для меня проход в зал.

В Симхат-Тору танцы акафот проходили во дворе рядом с 770, в сукке, остававшейся после только что закончившегося праздника Суккот. Однажды во время акафот я стоял на скамейке у задней стены сукки и смотрел, как Ребе танцует со свитком Торы в руке. Когда он оказался рядом, я протянул руку, чтобы, как принято, дотронуться до свитка и поцеловать пальцы, но дотянуться не смог. Ребе, заметив меня, остановился, приподнялся на носках и, удерживая свиток за деревянные ручки, вытянул руки во всю длину, чтобы я получил возможность дотронуться до свитка. Вот настолько Ребе был внимателен ко мне, и я это никогда не забывал.

Примерно в тот же период, когда я еще был молодым учеником йешивы, Ребе сказал мне нечто, глубоко повлиявшее на меня. Это произошло во время йехидуса – частной аудиенции. Энергично взмахнув рукой, он произнес: "Не следует беспокоиться о йецер ара1. Каждый раз, когда мы молимся или изучаем Тору, мы получаем новые силы, чтобы с ним справиться".

Другими словами, Тора и молитва – как духовное оружие. Если учишься и молишься каждый день, у тебя будут силы победить йецер ара и все дурное, что оно тащит за собой. Бояться нечего. Я пытаюсь жить с этой идеей всю мою жизнь. Это мои боеприпасы для того, чтобы оставаться эрлихер ид – порядочным, верным и честным евреем.

Со временем я перевелся в любавичскую йешиву на углу Бедфорд и Дин. Там я начал каждую неделю устраивать для других ребят в общежитии мелаве малка – особую трапезу на исходе субботы. Перед субботой я приходил в 770 и договаривался с кем-либо из более старших учеников йешивы прийти к нам и провести фарбренген во время этой мелаве малка. Когда я написал об этом Ребе, он через своего секретаря прислал ответ с благодарностью и пожеланиями успеха. "И за эти хорошие новости я сделаю тебе подарок", – продолжал Ребе в письме.

Во время мелаве малка принято рассказывать истории о праведниках, и подарком Ребе была история о Баал Шем-Тове, основателе хасидского движения.

История была такова. Баал Шем-Тов любил свет. Однажды зимней ночью, когда в синагоге стало темно, Баал Шем-Тов попросил своих учеников принести побольше свечей, чтобы осветить помещение. "У нас нет ни одной", – сообщили ему ученики и отправились по соседним домам в надежде раздобыть свечи. Но вскоре они вернулись и сказали, что ни у кого нет ни лишних свечей, ни светильников. Тогда Баал Шем-Тов попросил их найти "айзлихтел". На идиш это означает сосульку, но буквально переводится как "ледяная свечка". Ученики отломали с крыши сосульку и принесли ее учителю, который дал им указание зажечь ее. "Тот кто сказал, что свечи должны гореть, может сделать и так, чтобы "ледяная свеча" горела", – объявил Баал Шем-Тов, имея в виду Всевышнего, который Сам решает, какой должна быть природа всего созданного Им. И так оно и было. Ученики поднесли огонь к "ледяной свечке", она чудом загорелась и продолжала гореть, освещая все вокруг.

Вот эту историю Ребе подарил мне на мелаве малка.

Спустя годы, когда я уже был женат, мне довелось снова обсуждать с Ребе зажигание свечей. Это произошло во время йехидуса. Я прочитал в некой книге о разных обычаях, бытовавших среди еврейских женщин касательно количества субботних свечей. Наиболее широко распространен обычай зажигать две свечи одну – в честь заповеди “помнить день субботний”, другую – в честь заповеди “хранить день субботний”. Но некоторые мудрецы говорят, что следует зажигать пять, семь, десять или даже больше свечей.

“Я бы хотел, чтобы моя жена зажигала множество свечей, – сообщил я Ребе. – Какое число нам выбрать?”

Ребе посоветовал зажигать, как это принято у большинства, две свечи, а в будущем добавлять по свечке, согласно обычаю, за каждого родившегося в семье ребенка.

“Количество свечей, которое решают зажигать, имеет статус обета, – сказал Ребе, имея в виду, что это накладывает обязанность продолжать зажигать такое же количество каждую неделю. – Иногда вы можете оказаться в гостинице или еще где-нибудь вдалеке от дома и не сможете зажечь большое количество свечей”. Другими словами, для моей жены будет легче следовать общепринятому обычаю.

Но Ребе посоветовал вместо этого другую вещь. Существует обычай зажигать свечи на кафедре, за которой стоит тот, кто ведет общественную молитву. “Если ты будешь зажигать эти свечи, – заметил Ребе, – это даст такой же духовный эффект, как дополнительные субботние свечи”.

Перевод Якова Ханина