Я родился в 1944 году в Самарканде, в Узбекистане. Мы умудрялись вести хасидский образ жизни и соблюдать все тонкости еврейского закона, несмотря на многочисленные тяготы и препоны, с которыми нам приходилось иметь дело в Советском Союзе. Особенно трудно было соблюдать субботу, учась в школе. Отец провел несколько лет в Сибири за то, что помогал другим хасидам выехать за границу. Когда я закончил школу, было решено отправить меня в университет, чтобы тем самым избавить от службы в армии, где религиозному еврею пришлось бы совсем плохо. В семье у нас всегда имелась склонность к творчеству, и я поступил на архитектурный факультет.

Примерно через три года после того, как я закончил учебу и женился, нам дали наконец выездные визы. Мы с женой приехали в Израиль, где я со временем получил работу архитектора в муниципалитете Ашкелона.

В 1975 году, через год после войны Судного Дня, в муниципалитет пришло обращение из министерства обороны. В Ашкелоне жила с четырьмя маленькими детьми вдова командира эскадрильи, погибшего на Синае во время войны. Министерство выделило фонды на расширение ее одноэтажного дома и просило нас помочь с планированием и строительством.

Работая над проектом, я часто встречался с этой вдовой, необыкновенной женщиной, героически справлявшейся со своей нелегкой ситуацией. Помимо прочего, она сказала мне, что ее муж был заядлый фотограф, щелкавший фотоаппаратом где только мог. Истребители типа "Фантом", использовавшиеся тогда в Израильских военно-воздушных силах, не были оснащены камерами, и он фотографировал прямо из кабины. Некоторые из его фотографий украшали стены в комнатах, но около двух тысяч из них лежали в кладовке. Некоторые из них израильская армия использовала в подготовке операции "Удар молнии" в 1976 году, когда террористы захватили самолет "Эйр Франс" и угнали его в Энтеббе, в Уганду. Задолго до этой операции, когда Уганда еще поддерживала дружеские отношения с Израилем, семья командира эскадрильи, который обучал угандийских летчиков, провела там четыре года, и он сделал множество фотографий того самого аэропорта, где потом держали заложников.

Мы продолжали общаться и после того, как дом был переделан, и я часто говорил с ней о Ребе. Перед наступлением осенних праздников в 1977 году я упомянул, что мы с женой и нашей маленькой дочкой собираемся провести месяц Тишрей у Ребе. Это задело в ней какую-то струну, и она сказала: "Я хочу написать Ребе поздравление с Новым Годом. И дети тоже напишут. Мы любим его и хотим послать ему подарок".

В качестве подарка она выбрала одну из фотографий из своей гостиной. Пролетая над Синайской пустыней, ее муж сфотографировал гору, которую некоторые знатоки считают горой Синай. Я пришел к ней домой, и она вручила мне приготовленные для Ребе красиво упакованную фотографию и письмо, а также письма и рисунки ее детей, светившиеся невинной искренностью.

По прибытии в 770, я передал пакет в секретариат Ребе и каждые несколько дней справлялся у Биньомина Кляйна, одного из секретарей, есть ли ответ. Но наступили Рош-Ашана, потом Йом-Кипур, потом Суккот, а ответа все не было. Затем, в Симхат-Тору, у Ребе произошел инфаркт. Естественно, я перестал справляться об ответе, и естественно, перед возвращением в Израиль у нас не было аудиенции у Ребе.

Итак, я вернулся без ответа и, поскольку мне нечего было передать вдове, не торопился ей звонить. Но однажды в кабинете у меня зазвонил телефон.

– Мордехай, приходи сейчас же, – услышал я голос вдовы. Ее переполняли эмоции.

– Что случилось? – спросил я, но она просто повторила:

– Давай, приходи сейчас.

Она встретила меня с красными от слез глазами. "Мордехай! – проговорила она взволнованно. – Мы только что получили пять писем от Ребе! Одно для меня и по одному для каждого из четырех детей!" У нее было три дочери и один сын, который был еще младенцем, когда его отец погиб.

"Ребе – пророк, как Моисей! – воскликнула она. – Есть вещи, которыми я ни с кем не делилась, – тем, что у меня на сердце! А Ребе пишет мне об этих вещах!"

В длинном письме, которое позднее было опубликовано, Ребе убеждал ее "быть сильной в своей уверенности во Всевышнем, Который следит и хранит каждого человека", а также заботиться о себе "как в физическом отношении, так и в духовном". Ребе давал ей благословение, чтобы "отныне вы не знали ни боли, ни горя, Б-же упаси, а только истинную еврейскую радость от каждого из ваших детей, и чтобы вы вырастили их к Торе, свадьбе и добрым делам".

Больше всего ее тронули слова Ребе, написанные с необыкновенным тактом и сочувствием о важности снова выйти замуж. Начав с извинений, Ребе писал: "Хотя это может показаться вторжением с моей стороны в частную жизнь, ... чувство ответственности не позволяет мне скрывать мои мысли". И Ребе продолжал: "Боль и горе ... от потери мужа, отца семьи, понятны, очевидны и неизбежны. Но при всем при том, особенно учитывая, что Всевышний благословил вас детьми, что накладывает на вас святую и отрадную, хотя временами и тяжелую обязанность их воспитания, ясно также и то, что вы должны устроить свою жизнь нормальным образом во всех отношениях. Проще говоря, я имею в виду – выйти замуж и вести семейную жизнь. Некоторые ошибочно полагают, что это доставит боль душе любимого человека, который умер, но на самом деле верно как раз обратное: когда душа видит из места своего пребывания в Мире Истины, как строится семейная жизнь в соответствии с Торой Истины, ... эта душа получает истинное удовлетворение".

Ребе признавал "внутреннюю борьбу, причем нелегкую" в том, чтобы отважиться на такой шаг, но "Всевышний, который создает и направляет человека, не бросит его в ситуации, в которой требуется дополнительное усилие и особая мощь, и прежде чем поставить его в такую ситуацию, Всевышний наделяет его способностью и энергией, чтобы справиться с ней".

Относительно детей Ребе добавлял, что "чем младше они, когда это будет сделано, тем легче им будет привыкнуть к новому человеку в доме". Ребе также упоминал, что знает несколько похожих случаев, и что "когда вдова прилагает усилия к устройству своей жизни в этом отношении, уже в скором времени она видит, что это правильный путь и для детей, и для нее самой, и для других – к полноценной и счастливой жизни".

В заключение Ребе давал благословения на новый год. В постскриптуме он благодарил ее за "драгоценный подарок – фотографию, сделанную вашим покойным мужем" и даже предлагал ей организовать выставку коллекции его фотографий. Что же касается снимка предполагаемой горы Синай, Ребе писал, что он "не только раскрывает его способности как фотографа", но также показывает выбор предмета, который "душевно близок каждому еврею, поскольку все еврейские души присутствовали у горы Синай во время дарования Торы".

Перевод Якова Ханина